(С) Джон Стейнбек

перевод с английского

 (С) Даша Сиромаха

ПОЛЕТ

 

         На диком побережье, в пятнадцати милях от Монтерея, стояла ферма, принадлежавшая семейству Торресов и состоявшая из нескольких акров неровной земли над утесом, который обрывался прямо к коричневым рифам и шипящим белым водам океана. За фермой против неба вставали каменные горы. Хозяйственные постройки фермы сбились в кучу, впиваясь в подножие гор, как тля, и так низко прижимались к земле, словно ветер мог сдуть их в море. Маленькая хижина и галдящий, разваливающийся коровник были до того изъедены морской солью и избиты влажным ветром, что приобрели цвет гранитных склонов. Две лошади, корова-буренка с  рыжим теленком, полдюжины поросят и стая тощих, разноцветных цыплят жили в коровнике. На бесплодном склоне выращивали кукурузу, на ветру она вырастала низкой и толстой, а початки формировались с нижней стороны стебля.

         Мама Торрес, худощавая, сухая женщина с древними глазами заправляла фермой уже десять лет, с тех самых пор, как однажды в поле ее муж споткнулся о камень и растянулся, угодив на гремучую змею. Если она жалит в грудь, вряд ли чем-то можно помочь. 

         У мамы Торрес было трое детей, двое из них – заморыши-недоросли, Эмилио и Рози,  двенадцати и четырнадцати лет, которых мама заставляла ловить рыбу на камнях внизу, около фермы, когда море было спокойным, а бездельник-полицейский был в какой-нибудь далекой части округа Монтерей. А еще был Пепе, высокий, улыбчивый сын девятнадцати лет, нежный и добрый, но очень ленивый мальчик. У Пепе была высокая голова, заостренная кверху, а из макушки во все стороны росли грубые, как солома, черные волосы. Чтоб он мог видеть, над его смеющимися глазами мама отстригала прямую челку. У Пепе были резкие индейские скулы и орлиный нос, но рот его был таким же милым и правильно сложенным, как рот девушки, а его подбородок был хрупким и обманчивым. Он был небрежным и неуклюжим; и ноги, и ступни, и запястья его, как и сам он, были очень ленивыми. Мама считала его хорошим и смелым, но никогда не говорила ему об этом. Она только говорила: «Должно быть, в семье твоего отца попалась ленивая корова, иначе откуда бы у меня был такой сын, как ты?». А еще она говорила: «Однажды, когда я вынашивала тебя, трусливый и ленивый койот вышел из зарослей и посмотрел на меня. Вот что сделало тебя таким».

         Пепе улыбался, как овца, и вонзал нож в землю, чтобы сохранить лезвие острым и уберечь его от ржавчины. Этот нож достался ему в наследство от отца. Длинное, тяжелое лезвие складывалось в черную рукоять. На рукояти была кнопка. Когда Пепе нажимал на кнопку, лезвие выскакивало наружу, готовое к использованию. Нож всегда был с Пепе, потому что это был нож его отца.

         Одним солнечным утром, когда море под утесом ярко блестело, а голубые и белые буруны вспенивались о рифы, когда даже каменные горы выглядели доброжелательно, мама Торрес кликнула из двери лачуги:

         - Пепе, у меня есть работа для тебя.

         Ответа не последовало. Мама прислушалась. Она услышала взрыв смеха за коровником. Приподняв свою длинную, тяжелую юбку, она пошла в ту сторону, откуда доносился звук.

         Пепе сидел на земле, опираясь спиной о коробку. Его белые зубы сверкали. По обе стороны от него стояли двое заморышей, напряженных и чего-то ожидающих. В пятнадцати футах от них из земли торчал столб из красного дерева. Правая рука Пепе неподвижно лежала у него на коленях, а большой черный нож – на ладони. Лезвие было вложено в рукоять. Улыбаясь, Пепе смотрел в небо.

         Вдруг Эмилио крикнул:

         - Йа!

         Запястье Пепе мелькнуло, как голова змеи. Казалось, будто лезвие, открывшись, вылетело в воздух, и с глухим ударом острие вонзилось в столб, а черная рукоять подрагивала. Все трое весело засмеялись. Рози подбежала к столбу, вытащила нож и принесла его назад к Пепе. Он сложил лезвие и осторожно положил нож на свою неподвижную ладонь, застенчиво ухмыляясь небу.

         - Йа!

         Тяжелый нож устремился вперед и снова встрял в столб. Мама двинулась вперед, как корабль, и нарушила забаву.

         - Целый день ты занимаешься глупостями с ножом, как ребенок, которому нужны игрушки, - буйствовала она. – Вставай на свои огромные ступни, которые только зря стаптывают башмаки. Вставай же! - она взяла его за плечо и встала над ним. Пепе ухмыльнулся, как овца, и тяжело поднялся на ноги. – Посмотрите на него! – кричала мама. – Большой лентяй, ты должен поймать лошадь и надеть на нее отцовское седло. Ты должен поехать в Монтерей. Бутыль с лекарством пуста. Соль закончилась. Иди сейчас же, недотепа! Поймай лошадь.   

         В расслабленной фигуре Пепе произошла революция:

         - В Монтерей, я? Один? Si, мама.

         Она сердито посмотрела на него:

         - Не думай, большая овца, что ты будешь покупать леденцы. Нет, я дам тебе ровно столько, чтобы хватило на лекарство и соль.

         Пепе улыбнулся:

         - Мама, ты повяжешь ленточку на шляпу?

         Тогда она смягчилась:

         - Да, Пепе. Можешь повязать ленточку.

         Его голос был настойчивее:

         - И зеленый платок, мама?

         - Да, если ты поедешь быстро и вернешься без неприятностей, можешь взять шелковый зеленый платок. Если ты уверен, что во время еды не заляпаешь его…

         - Si, мама. Я буду осторожным. Я – мужчина.

         - Ты? Мужчина? Ты – недотепа.

         Он сходил в расшатанный коровник и вынес веревку, а потом пошел вверх по склону достаточно проворно, чтобы поймать лошадь.

         Когда он был готов и влез на лошадь перед дверью, взгромоздившись в отцовское седло, которое было так старо, что дубовая рама виднелась сквозь рваную кожу во многих местах, тогда мама вынесла круглую черную шляпу с обработанной кожаной лентой и, дотянувшись, повязала ему на шею шелковый зеленый платок. Синяя джинсовая куртка Пепе была намного темнее джинсов, потому что ее стирали гораздо реже.

         Мама подала большую бутыль для лекарств и серебряные монеты.

         - Это на лекарство, - сказала она, - а это на соль. Это на свечку, поставить по папе. Это на леденцы для малышей. Наша подруга миссис Родригес накормит тебя обедом и, может быть, освободит для тебя кровать на ночь. Когда пойдешь в церковь, прочитай только десять раз «Отче наш» и только двадцать пять раз «Ave Maria». О! Я знаю, большой койот. Ты бы сидел там и бормотал Ave целый день, глядя на свечи и святые иконы. Глазеть на красивые вещи – это не набожно.

         Черная шляпа, надетая поверх островерхой головы и черных соломенных волос Пепе, придавала его облику значимости и зрелости. Он хорошо сидел на поджарой кобыле. Мама подумала о том, как красив он был: темный, худой и высокий:

         - Я бы сейчас не посылала тебя одного, малыш, если бы не лекарство, - сказала она мягко. – Нехорошо не иметь лекарства, ведь кто знает, когда заболит зуб или расстроится желудок. Такие вещи иногда случаются.

         - Adios, мама, – крикнул Пепе. – Я скоро вернусь. Можешь чаще посылать меня одного. Я – мужчина.

         - Ты – глупый цыпленок.

         Он расправил плечи, натянул поводья вдоль боков лошади и ускакал. Обернувшись лишь однажды, он увидел, что они все еще смотрели на него. Эмилио, и Рози, и мама. Пепе ухмыльнулся с гордостью и радостью и заставил упрямую лошадь скакать рысью.

         Когда он скрылся из виду за наклоном дороги, мама повернулась к заморышам, но говорила сама с собой:

         - Он теперь уже почти мужчина, - сказала она. – Хорошо будет снова иметь мужчину в доме, – ее глаза заострились на детях. – Идите на камни. Начинается отлив. Можно будет найти больших моллюсков, - она дала им в руки железные крючки и наблюдала, как они спускались по крутой тропке вниз, к рифам, затем принесла гладкий камень metate на порог и села перемалывать кукурузу в муку, изредка поглядывая на дорогу, по которой уехал Пепе. Наступил полдень, а потом и послеполуденный час. Малыши били моллюсков о камень, чтобы сделать их нежнее, а мама похлопывала по лепешкам, чтобы те стали тоньше. Они ужинали, в то время как красное солнце погружалось в океан. А потом сидели на крыльце и смотрели на большую белую луну, поднимавшуюся над вершинами гор.

         Мама сказала:

         - Он сейчас дома у нашей подруги миссис Родригес. Она даст ему вкусной еды и, может быть, подарит что-нибудь.

         Эмилио произнес:

         - Когда-нибудь я тоже поеду в Монтерей за лекарством. Пепе сегодня стал мужчиной, да?

         Мама ответила мудро:

         - Мальчик становится мужчиной тогда, когда мужчина нужен. Запомни это. Я знавала сорокалетних мальчиков, потому что не было нужды в мужчине.

         Вскоре они пошли спать. Мама в свою большую дубовую кровать с одной стороны комнаты, а Эмилио и Рози – в свои коробки, наполненные соломой и овечьими шкурами, с другой.

         Луна поднялась на небе, и прибой ревел среди камней. Пропели первые петухи. Прибой стих до шепчущих волн, бившихся о риф. Луна упала к морю. Петухи пропели снова.

        

         Луна была уже возле самой воды, когда Пепе подъехал на запыхавшейся лошади к равнине, где был его дом. Его собака выскочила наружу и, бегая вокруг лошади, повизгивала от удовольствия. Пепе выскользнул из седла на землю. Видавшая виды хижина была серебряной в лунном свете, а ее квадратная тень на востоке и на севере – черной. Против востока нагромождение гор было туманным на свету; вершины таяли в небе.

         Пепе устало поднялся на три ступеньки вверх и вошел в дом. Внутри было темно. Из угла послышались шорохи.

         Мама крикнула со своей кровати:

         - Кто идет? Пепе, это ты?

         - Si, мама.

         - Ты купил лекарство?

         - Si, мама.

         - Ну, тогда иди спать. Я думала, ты останешься ночевать у миссис Родригес, – Пепе молча стоял в темной комнате. – Чего ты там стоишь, Пепе? Ты пил вино?

         - Si, мама, - его голос был усталым и терпеливым, но очень твердым. – Зажги свечку, мама. Я должен уйти в горы.

         - Почему это, Пепе? Ты с ума сошел, - мама чиркнула серной спичкой и подождала, пока пламя перекинется на деревянную ее часть. Она зажгла свечку, стоявшую на полу возле ее кровати. – Итак, Пепе, о чем ты говорил? – она с нетерпением вглядывалась в его лицо.

         Он изменился. Казалось, хрупкая черта покинула его подбородок. Его рот был менее полным, чем раньше, линии губ стали ровнее, но сильнее всего изменились глаза. В них больше не было ни смешливости, ни застенчивости. Они были острыми, ясными, и целеустремленными.

         С монотонной усталостью в голосе он рассказал ей, рассказал все так, как это случилось. Несколько человек пришли на кухню миссис Родригес. Там было вино. Пепе пил вино. Маленькая ссора – и один человек направился в сторону Пепе, а потом – нож, который выскочил почти сам по себе. Метнулся, полетел, и Пепе даже не понял, что происходит. Он говорил, а лицо мамы становилось строже и, казалось, худощавее. Пепе окончил:

         - Я теперь мужчина, мама. Тот человек называл меня такими именами, которых я не мог позволить.

         Мама кивнула:

         - Да, ты – мужчина, мой бедный маленький Пепе. Ты – мужчина. Я предвидела это. Я наблюдала, как ты бросал нож в столб, и мне было страшно, - на мгновение ее лицо смягчилось, а потом снова стало строгим. – Пойдем! Мы должны собрать тебя. Иди. Разбуди Эмилио и Рози. Ступай же скорее.

         Пепе шагнул в угол, где среди овечьих шкур спали его брат и сестра. Он наклонился и нежно потряс их:

         - Проснись, Рози! Проснись, Эмилио! Мама говорит, вы должны вставать.

         Заморыши-малыши приподнялись и потирали глаза в свете свечи. Мама уже встала, на ней была черная юбка поверх ночной рубашки.

         - Эмилио, - крикнула она. – Ступай и поймай другую лошадь для Пепе. Скорее, сейчас же! Скорее!

         Эмилио опустил ноги в штанины комбинезона и, спотыкаясь спросонья, вышел за дверь.

         - Ты никого не слышал за собой на дороге? – спросила мама.

         - Нет, мама. Я слушал внимательно. На дороге никого не было.

         Мама металась по комнате, как птица. С гвоздя на стене она сняла брезентовую сумку для воды и бросила ее на пол. Сорвав одеяло с собственной кровати, она свернула его в тугой рулон и связала веревкой с двух сторон. Из-за печи он достала коробку для муки, наполовину заполненную черным вяленым мясом.

         - Это черное пальто твоего отца, Пепе. Вот, надень его.

         Пепе стоял посреди комнаты и наблюдал за ее занятием. Она потянулась за дверь и достала винтовку, длинную, 38-56, блестящую по всей длине ствола. Пепе взял ее и держал в изгибе локтя. Мама принесла маленький кожаный мешочек и посчитала патроны, перекладывая их в его руку.

         - Осталось всего десять, - предупредила она. – Ты не должен тратить их напрасно.

         Эмилио просунул голову в дверь:

         - ‘Qui ‘st ‘l caballo[1], мама.

         - Оседлай ее седлом с другой лошади. Привяжи одеяло. Вот, и привяжи вяленое мясо к луке седла.

         Пепе все еще стоял молча, наблюдая за безумным занятием мамы. Его подбородок выглядел твердо, рот был натянут и тонок. Его маленькие глаза бегали по комнате, наблюдая за мамой почти с подозрением.

         Рози тихо спросила:

         - Куда идет Пепе?

         Глаза мамы были неистовыми:

         - Пепе отправляется в путь. Пепе теперь мужчина. Он должен делать то, что должен делать мужчина.

         Пепе распрямил плечи. Его губы изменяли форму, пока он не стал похожим на маму.

         Закончились последние приготовления. Нагруженная лошадь стояла за дверью. Вода капала из фляги, образовывая струйку, которая текла в сторону залива.

         Восходящее солнце разжижало лунный свет, и большая белая луна была близко к морю. Семья стояла у хижины. Мама посмотрела в лицо Пепе:

         - Послушай, сын мой. Не останавливайся, пока снова не станет темно. Не спи, даже если очень захочешь. Заботься о лошади, чтобы она не остановилась от усталости. Помни, будь осторожным с пулями – их всего десять. Не набивай желудок вяленым мясом, чтобы не расстроить его. Ешь немного мяса и наполняй желудок травой. Когда ты придешь в высокие горы, если увидишь темных наблюдателей, не приближайся к ним и не старайся заговорить. И не забывай свои молитвы, - она положила худощавые руки Пепе на плечи, поднялась на цыпочки, поцеловала обе его щеки, и Пепе тоже поцеловал обе ее щеки. Потом он подошел к Эмилио и Рози и поцеловал обе их щеки.

         Пепе вернулся к маме. Он будто бы искал в ней некоторой мягкости и слабости. Его глаза искали, но лицо мамы оставалось неумолимым.

         - Теперь ступай, - сказала она. – Не жди, пока тебя поймают, как цыпленка.

         Пепе подтянулся в седло.

         - Я – мужчина, - сказал он.

         С наступлением рассвета он заехал на холм, направляясь сторону маленького каньона, через который проходила тропа в горы. Лунный и дневной свет боролись друг с другом, и из-за двух воюющих сторон было плохо видно. Когда Пепе еще не проехал и ста ярдов, очертания его фигуры стали туманными, и задолго до того, как он въехал в каньон, он стал серой, неопределенной тенью.

         Мама непоколебимо стояла на ступеньке перед дверью, по обе стороны от нее стояли Рози и Эмилио. Время от времени они украдкой поглядывали на маму.

         Когда серый силуэт Пепе слился со склоном холма и исчез, Мама расслабилась. Она начала громкие, стонущие причитания: «Наш красавец – наш смельчак, - голосила она, - наш защитник, наш сын ушел!». Эмилио и Рози вторили ей: «Наш красавец – наш смельчак, он ушел». Это был формальный плач. Он вырастал до пронизывающего жалобного воя, а потом опускался до стона.

         Любопытные Эмилио и Рози стояли в лучах рассвета. Они слышали, как мама хныкала внутри дома, а потом пошли прочь со двора и уселись на утес над океаном, плечом к плечу.

         - Когда Пепе стал мужчиной? – спросил Эмилио.

         - Вчера вечером, – ответила Рози. – Вчера вечером, в Монтерее.

         Облака над океаном покраснели от солнца, которое скрылось за горами.

         - Сегодня мы не будем завтракать, - сказал Эмилио. – Мама не захочет готовить. – Рози не ответила. – Куда ушел Пепе? – спросил он.

         Рози обернулась и посмотрела на него, произнеся то, что безмолвный воздух нашептал ей:

         - Он отправился в путь. Он никогда не вернется.

         - Он умер? Ты думаешь, он умер?

         Рози снова посмотрела на океан. Маленький пароход, тянувший за собой полосу дыма, расположился на границе горизонта.

         - Он не умер, - пояснила она. – Еще нет.

 

         Пепе положил большую винтовку поперек седла перед собой. Он позволил лошади пойти вверх по склону холма и не оборачивался. Каменистый склон надел на себя одежды из низкорослого кустарника, позволив Пепе найти начало тропы и ступить на нее.

         Когда он подошел к началу каньона, то перегнулся в седле и посмотрел назад, но туманный свет проглотил очертания домов. Высокое плечо каньона закрылось перед ним. Его лошадь вытянула шею, вздохнула и пошла по тропе.

         Это был проторенный путь, темные мягкие гнилые листья устилали землю, утыканную обломками песчаника. Тропа поворачивала вдоль плеча каньона и круто обрывалась вниз, в русло ручья. На отмелях вода текла медленно, мерцая в первых лучах утреннего солнца. Маленькие круглые камешки на дне были поросшими мхом, и от этого коричневыми, как ржавчина. В песке вдоль берегов потока росла высокая пахучая дикая мята, а в воде – старый и крепкий кресс-салат, уже отошедший на семена.

         Тропа спускалась в русло и поднималась на другой стороне. Лошадь хлюпнулась в ручей, и остановилась. Пепе отпустил поводья и позволил животному напиться проточной воды.

         Вскоре стены каньона стали крутыми, и первые гигантские сторожевые – мамонтовые деревья с огромными округлыми красными стволами, державшими на себе листву, такую же зеленую и ажурную, как папоротники, – охраняли тропу.  Как только Пепе оказался среди деревьев, солнце потерялось из виду.  Ароматный фиолетовый свет окутывал бледно-зеленый подлесок. Кусты крыжовника, ежевика и папоротник выстилали берега ручья. Пепе напился из фляги, потянулся к мешку для муки и достал оттуда черную полоску вяленого мяса. Его белые зубы вгрызались в полоску, пока жесткое мясо не поддалось. Он жевал медленно, и иногда запивал водой. Его маленькие глаза были сонными и усталыми, но мускулы на лице оставались напряженными. Черная земля на тропе стала черной и издавала пустой звук, когда копыта ступали на нее.

         Ручей теперь тек стремительнее. Маленькие водопады разбивались о камни. Пятипалые кусты папоротника свешивались над водой и разбрызгивали капли с кончиков пальцев. Пепе ехал, сидя в седле только наполовину, свободно болтая одной ногой. На ходу он сорвал с дерева лавровый листок и положил его в рот, чтобы разнообразить вкус сухого вяленого мяса. Винтовка свободно лежала на передней луке седла.

         Вдруг он выровнялся в седле,  потянул лошадь прочь с тропы и второпях наподдал ей ногой, загоняя за большое мамонтовое дерево. Он туго натянул поводья вокруг уздечки, не позволяя лошади заржать. Его лицо напряглось,  а ноздри слегка подрагивали.

         Издалека до него донеслись звуки пустых тяжелых ударов, и мимо проехал всадник, полный мужчина с красными щеками и белой неухоженной бородой.  Его лошадь опустила голову и заревела на тропу, когда они доехали до места, где Пепе свернул с пути. «Замолчи!» сказал мужчина и потянул голову лошади вверх.

         Когда смолкли последние отзвуки копыт, Пепе вернулся на тропу. Больше он не расслаблялся в седле. Он поднял винтовку, потянул за рычаг, чтобы бросить гильзу в патронник, и взвел курок наполовину.

         Тропа становилась все круче. Мамонтовые деревья были все ниже, а их верхушки были мертвыми, обглоданными там, где их трепал ветер. Лошадь продолжала медленно и тяжело идти: солнце поднялось над головой и уже начинало опускаться.

         Там, где ручей вытекал из побочного каньона, тропа оставляла его. Пепе слез с лошади, дал ей напиться и наполнил флягу. Как только тропа отделилась от ручья, деревья закончились, и только частый ломкий шалфей, низкорослые деревца и колючки выстилали края тропы. Мягкой черной земли тоже больше не было, только светло-коричневые изломанные камни покрывали тропу. Ящерицы поспешно разбегались в кусты, когда лошадь проходила над мелкими камнями. 

         Пепе повернулся в седле и посмотрел назад. Он был теперь на открытом месте: его могли увидеть на расстоянии. Он поднимался все выше по тропе, и местность становилась все пересеченнее, суше, ужаснее.  Путь огибал основания огромных квадратных скал. Серые кролики пробегали сквозь низкие заросли, едва касаясь земли. Какая-то птица издавала высокий монотонный звук, похожий на скрип.  На востоке голые скалистые вершины гор были бледными и сухими, как порошок, под солнцем, которое клонилось к закату. Лошадь медленно поднималась все выше и выше по направлению к небольшой букве V, образованной стенами горной гряды, между которыми проходила тропа. 

         Пепе подозрительно оборачивался каждую минуту, и его глаза обследовали вершины хребта впереди. Однажды на одной из них, белой и бесплодной, он увидел черную фигуру на мгновение, но быстро отвел взгляд, потому что это был один из темных наблюдателей. Никто не знал, кем были эти наблюдатели, не знал, где они жили, но лучше было не обращать на них внимания и никогда не показывать заинтересованности в них. Они не беспокоили тех, кто оставался на тропе и не совал нос не в свои дела.

         Воздух был пересохшим и наполненным мелкой пылью, сдутой ветром с разрушающихся скал. Пепе бережливо отпил воды из фляги, крепко заткнул ее пробкой и снова повесил на луку седла. Тропа двигалась вверх по сухому сланцевому склону, обходя камни, резко ниспадая в трещины, вползая и выползая из старых шрамов, оставленных водой. Когда он доехал до маленького перевала, то остановился и смотрел назад очень долго. Темных наблюдателей больше не было видно. Тропа за ним осталась пустой. Только высокие верхушки мамонтовых деревьев показывали, где протекал ручей.

         Пепе проехал через перевал. Его маленькие глаза были почти закрыты от усталости, но его лицо оставалось суровым, неумолимым и мужественным. Высокогорный ветер беспрепятственно метался, вздыхая на тропе и свистя на гребнях больших обломков гранита. Краснохвостый ястреб парил в воздухе, близко к гребню, и гневно кричал. Пепе медленно проехал через ломаный зазубренный перевал и посмотрел вниз на другой стороне. 

         Тропа круто обрывалась вниз, зигзагами плутая между обломков скал. У подножия склона зияла темная впадина, поросшая густым кустарником, а на другой ее стороне – небольшая равнина, покрытая дубовой рощей. Шрам зеленой травы разрезал равнину наискосок. А за равниной возвышалась другая гора, унылая, с мертвыми камнями и маленькими тощими черными кустами. Пепе снова отхлебнул из фляги, потому что воздух был так сух, что обжигал губы, и ноздри его покрылись коркой. Он направил лошадь вниз по тропе. Копыта соскользнули, едва удержались на крутом склоне, и мелкие камешки покатились в кусты. Солнце теперь спряталось за гору на западе, но все еще ярко блестело на верхушках дубов и на травянистой равнине. Камни и склоны все еще посылали в воздух волны тепла, которое они насобирали у дневного солнца.

         Пепе посмотрел вверх, на вершину следующего иссушенного гребня. Он увидел темный силуэт на фоне неба, человеческую фигуру, стоявшую на вершине скалы, и быстро отвел взгляд, чтобы не показаться любопытным. Когда через мгновение он посмотрел туда еще раз, фигуры уже не было.

         Понижение тропы одолели быстро. Лошадь иногда барахталась в поисках опоры, иногда ставила куда-то ногу и соскальзывала вниз. Наконец они спустились к подножию, где темные колючки были выше головы Пепе. Он держал винтовку с одной стороны и руку с другой, чтобы защитить лицо от острых и хрупких когтей кустарника.

         Он выехал из впадины и поднялся на небольшой утес. Перед ним раскинулась травянистая равнина с уютными круглыми дубами. Некоторое время он изучал тропу с той стороны, откуда пришел, но там не было ни движения, ни звука. Наконец он выехал на равнину, на зеленую полосу, и в верхней части влажного места нашел небольшой родник, выбивавшийся из земли и ниспадавший в выкопанный бассейн, прежде чем просочиться на равнину.

         Сначала Пепе наполнил флягу, а потом позволил лошади, томимой жаждой, напиться из бассейна. Он отвел животное к группе дубов, и в центральной части рощи, относительно защищенной от посторонних взглядов, снял седло и уздечку и положил их на землю. Лошадь растянула челюсти в стороны и зевнула. Пепе повязал веревку вокруг ее шеи, и вокруг молодого деревца, росшего между дубами, где она могла пастись, гуляя по довольно большому кругу.

         Когда голодная лошадь стала глодать сухую траву, Пепе пошел к седлу, достал черную полоску вяленого мяса из мешка и  побрел в сторону дубового дерева на краю рощи, из-под которого он мог наблюдать за тропой. Он сел на хрустящие сухие дубовые листья и невольно потянулся за своим большим черным ножом, чтобы разрезать мясо, но ножа с ним не оказалось. Он прилег, опершись на локти, и стал вгрызаться в жесткое, крепкое мясо. Его лицо выглядело озадаченным, но это было лицо мужчины.

         Яркий вечерний свет размыл очертания восточной гряды, но в долине темнело. С холмов к роднику  слетались голуби, и перепел прибежал из кустарника и присоединился к ним, ярко кричащим что-то друг другу.

         Краем глаза Пепе увидел, как из линии кустов выросла тень. Он медленно повернул голову. Большая пятнистая рыжая рысь кралась в сторону родника, прижимаясь животом к земле, двигаясь, как мысль.

         Пепе взвел курок винтовки и осторожно провел дулом вокруг себя. Потом с тревогой посмотрел на тропу и снова отпустил курок. С земли около себя он подобрал дубовую ветку и бросил ее в сторону источника. Перепел с шумом взлетел вверх, и голуби со свистом понеслись прочь. Большой кот поднялся: долгое мгновение он смотрел на Пепе холодными желтыми глазами, а потом бесстрашно ушел назад, в ущелье.

         Сумерки быстро сгустились в глубокой долине. Пепе пробормотал свои молитвы, подложил руку под голову и мгновенно уснул.

          Луна взошла и наполнила долину холодным голубым светом, ветер сметал с вершин шорох и шелест. Совы летали вверх и вниз вдоль склонов в поисках кроликов. Койот твердил что-то в зарослях на дне ущелья. Дубовые деревья нежно перешептывались от ночного ветерка.

 

         Пепе неожиданно проснулся и прислушался. Его лошадь тихо заржала. Луна только соскальзывала за западную гряду, оставляя темную долину позади. Пепе сел, напряженно сжимая винтовку. Издалека он услышал ответное ржание и шорох изломанных камней, потревоженных копытами. Он вскочил на ноги, подбежал к лошади и увел ее под укрытие деревьев.  Набросив седло на лошадь, он затянул его потуже, для крутой тропы, поймал упирающуюся голову и просунул уздечку в рот. Он ощупал седло, чтобы убедиться, что фляга и мешок с вяленым мясом были там. Взобравшись на лошадь, он повернул в сторону склона.

         Стояла бархатная тьма. Лошадь отыскала вход на тропу, где та оставляла равнину, и стала подниматься, спотыкаясь и соскальзывая на камнях. Рука Пепе поднялась к голове: на нем не было шляпы. Он забыл ее под дубом.

         Лошадь высоко поднялась по тропе, когда первые перемены, сулящие рассвет, появились в воздухе: стальная серость света, тщательно перемешанного с тьмой. Мало-помалу острая, колючая линия гряды поднималась над ними: выветрившийся гранит, измученный и обглоданный ветрами времени. Пепе опустил поводья на луку седла, оставляя выбор направления за лошадью. Кустарник вцепился в его ноги в темноте и не отпускал, пока его джинсы не разорвались на коленке.  

          Постепенно свет струился вниз из-за гряды. Истощенные кусты и камни выделялись в темноте, и казались такими странными и одинокими с высоты.  Потом со светом пришло тепло. Пепе натянул поводья и обернулся, но ничего не смог разглядеть в темной долине внизу. Небо посинело над восходящим солнцем. На пустынных горных склонах бедный сухой кустарник рос всего на три фута в высоту. Там и тут большие обнажения гранита, не успевшего выветриться, вырастали из скалы как разрушенные дома. Пепе немного расслабился. Он отпил из фляги и откусил кусочек вяленого мяса. Одинокий орел парил в вышине, в лучах света.

         Без предупреждения лошадь Пепе вскрикнула и легла на бок. Он почти упал, когда звук выстрела эхом вернулся из долины. Из раны возле напряженного плеча то била фонтаном, то останавливалась струя ярко-алой крови. Копыта бились о землю. Пепе лежал возле лошади, наполовину оглушенный. Он медленно посмотрел вниз по склону. Куст шалфея отлетел в сторону недалеко от его головы, и  еще один выстрел разнесся эхом, отражаясь от стен каньона. Пепе неистово бросился за куст.

         Он пополз по склону на коленях и одной руке. Другая его рука сжимала винтовку и толкала ее впереди. Он двигался с природной осторожностью животного. Он быстро пробрался ползком к одному из больших  обнажений гранита на склоне над ним. Там, где кустарник был высоким, он складывался и бежал, но там, где укрытие было небольшим, он продвигался вперед на животе, толкая винтовку перед собой. На последнем небольшом участке укрытия и вовсе не было. Пепе вздохнул, пронесся через открытое место и мигом спрятался за угол. 

         Задыхаясь, он облокотился о камень. Когда его дыхание немного успокоилось, он начал продвигаться вдоль скалы, пока не пришел к небольшой трещине, позволявшей ему посмотреть вниз. Пепе лег на живот, просунул ствол винтовки в щель и стал ждать.

         Солнце окрасило западные склоны красным. Канюки уже кружили над тем местом, где лежала лошадь. Маленькая коричневая птица задела мертвые листья шалфея прямо перед дулом винтовки. Орел спланировал навстречу восходящему солнцу.

         Пепе увидел небольшое движение в кустарнике далеко внизу. Он крепко сжал винтовку.         Небольшая коричневая самка оленя изящно выступила на тропу, перешла ее и снова исчезла в чаще. Пепе ждал довольно долго. Внизу ему была видна небольшая равнина, дубы  и зеленая вырубка. Вдруг он снова метнул взгляд на тропу. Что-то промелькнуло в колючих зарослях в четверти мили от него. Винтовка покачнулась, и мушка оказалась точно в отверстии прицела. Некоторое время Пепе рассматривал цель, а потом немного приподнял заднюю часть винтовки. В кустарнике что-то снова пошевелилось. Прицел закрепился на этом месте. Выстрел обрушился вниз вдоль склона горы, поднялся с другой стороны и с грохотом вернулся назад. Наступила тишина. Движения больше не было. А потом белая прожилка вырезалась на граните в трещине, пуля со свистом отлетела, и звук выстрела донесся снизу. Пепе почувствовал острую боль в правой руке. Тонкий осколок гранита застрял между его большим и указательным пальцем, а острие выдавалось из его ладони. Он осторожно вытащил осколок. Рана кровоточила равномерно и не слишком сильно: ни вена, ни артерия не были задеты.

         Пепе заглянул в небольшую пыльную пещеру в скале и набрал полную руку паутины, вдавил эту массу в порез, покрывая рану. Кровь остановилась почти мгновенно.

         Винтовка лежала на земле. Пепе подобрал ее, вставил новую гильзу в патронник, а потом на животе соскользнул в заросли. Он уполз далеко вправо, потом вверх по склону; передвигаясь медленно и осторожно, он доползал до укрытия, делал передышку и снова продолжал ползти.

         В горах солнце поднимается высоко по дуге, прежде чем заглядывает в узкие ущелья. Горящий солнечный лик выглянул из-за холма и мгновенно принес с собой жар. Белый свет бился о скалы, отражался от них, и с трепетом снова поднимался вверх над землей; казалось, что скалы и растения тоже трепещут за пеленой воздуха.

         Пепе полз в направлении вершины гряды, делая зигзаги в поисках укрытия. В глубоком порезе между его пальцами начал ощущаться пульс. Он приблизился к гремучей змее до того, как успел заметить ее, но когда она подняла сухую голову и мягко зашипела, он отодвинулся назад и выбрал другой путь. Серые быстроногие ящерицы мелькали перед ним, поднимая крошечные полосы пыли. Он нашел еще один клок паутины и прижал его к пульсирующей руке.

         Теперь Пепе толкал винтовку левой рукой. Мелкие капли пота стекали к кончикам его черных густых волос и скатывались на щеки. Его язык становился вязким и тяжелым. Губы кривились, пытаясь притянуть слюну в рот. Его маленькие темные глаза были беспокойными и подозрительными. Однажды, когда серая ящерица остановилась перед ним на иссушенной земле, он расплющил ее камнем.

         Когда солнце скатилось за полдень, он не проделал и еще и мили. В изнеможении он полз последние сто ярдов до участка земли, поросшего невысокими колючими кустами, полз отчаянно, и когда, наконец, достиг этого участка, то протиснулся между кривыми и упругими стволами и уронил голову на левую руку. Редкий кустарник давал немного тени, но зато служил безопасным укрытием. Пепе уснул, как только лег на спину на солнцепеке. Несколько маленьких птичек прискакали близко к нему, посмотрели на него и ускакали прочь. Пепе ворочался во сне, корчась от боли, снова и снова поднимая и роняя раненую руку.

         Солнце закатилось за пики, пришел прохладный вечер, а за ним и тьма. Со склонов холма закричал койот. Пепе проснулся и посмотрел вокруг затуманенными глазами. Его рука распухла и отяжелела: тонкая нить боли пробежала по внутренней стороне его руки и остановилась в подмышечной впадине. Он оглянулся, а потом и приподнялся: горы были темными, и луна еще не взошла. Пепе стоял в темноте. Отцовское пальто сдавило ему руку. Язык распух так, что едва помещался во рту. Он выпутался из пальто, уронил его в кусты и с трудом начал подниматься вверх по склону, спотыкаясь о выступы скалы и продираясь через кустарник. Винтовка то и дело стучала о камни. Перешептываясь, маленькие сухие потоки щебенки и обломков камней сбегали вниз по склону позади него.

         Через некоторое время вышла стареющая луна и показала зубчатый край гряды перед ним. При лунном свете Пепе было легче идти. Он наклонился вперед, чтобы его пульсирующая рука свисала, не касаясь тела. Путь вверх был проделан им с множеством рывков и передышек, неистовыми стремительными бросками и перерывами после. Ветер срывался вниз по склону, шурша сухими стеблями кустарника.  

               Луна была в зените, когда Пепе наконец подошел к острому позвоночнику гряды. За последние сто лет под истощающими ветрами ни горстки земли не прилипло к скале. Путь пролегал по гладкому камню. Он вскарабкался на вершину и посмотрел вниз на другой стороне. Там была такая же долина, как и та, что осталась позади: залитая туманом и лунным светом, поросшая сухим, боровшимся за выживание шалфеем и колючим кустарником. На другой ее стороне холм резко вырастал вверх, и на его вершине испорченные и кривые зубы скалы вырисовывались на фоне неба. У подножия обрыва темнели густые кусты.

         Пепе остановился перед спуском. Его горло почти склеилось от жажды. Сначала он попытался бежать, но сразу же упал и покатился. Потом он уже ступал осторожнее. Луна едва скрылась за горами, когда он спустился к подножию. Он вполз в густые заросли кустарника, пытаясь нащупать пальцами воду. Но в русле ручья не было воды, а была только влажная земля. Пепе положил винтовку, набрал полную ладонь грязи и положил ее к себе в рот, но потом, отплевываясь, стал пальцем соскребать с языка землю, высохшую и натянувшуюся, как припарку. Пальцами в русле ручья он стал копать небольшую ямку, бассейн, чтобы улавливать воду: не успев сделать ее глубокой, он упал на землю и уснул.

         Наступил рассвет, и дневной зной обрушился на землю, но Пепе продолжал спать. Когда солнце перевалило далеко за полдень, он вздрогнул, приподнял голову и медленно осмотрелся, настороженно сощурив глаза. В густой чаще в двадцати футах от него стоял большой темно-желтый горный лев и смотрел на него, грациозно размахивая хвостом. Его уши стояли торчком, выражая любопытство, а не были прижаты, что означало бы настороженность. Лев прилег на живот и продолжал смотреть на него.

         Пепе заглянул в яму, которую он вырыл в земле. На дне скопилось полдюйма грязной воды. Он оторвал рукав, прикрывавший раненую руку, зубами выдрал небольшой квадрат, намочил его в воде и положил в рот. Снова и снова наполняя ткань влагой, он пытался утолить жажду.

         Лев все еще сидел и смотрел на него. Вечер спустился на землю, но вдоль склонов ничего не двигалось. Даже птицы не залетали на дно сухой трещины. Время от времени Пепе поглядывал на льва. Глаза желтого зверя закрывались так, как будто его клонило ко сну. Он зевнул, выкатив наружу свой длинный тонкий красный язык. Вдруг он резко развернул голову, его ноздри задрожали, хвост заволновался. Поднявшись, он скрылся в густом кустарнике, как темно-желтая тень.

         Мгновением позже Пепе услышал звук: неясный, далекий шорох мелких камней под копытами. Он услышал и еще кое-что: высокое протяжное повизгивание собаки.

         Пепе взял винтовку в левую руку и прокрался в кустарник почти так же тихо, как лев. В густеющих сумерках он ползком поднимался по склону, направляясь к следующему хребту. Поднялся он только тогда, когда стемнело. Силы покидали его. В темноте он споткнулся о камни, упал и ободрал колени, съезжая по крутому склону, но все-таки продолжал свой путь наверх, карабкаясь и взбираясь на обломки скал.

         Когда он был значительно ближе к вершине, то прилег на землю и уснул. Изнуренная луна, сиявшая в лицо, разбудила его. Он поднялся и двинулся вверх по склону. Через пятьдесят ярдов он остановился и повернул назад, потому что вспомнил о забытой винтовке. С трудом спустившись, он стал ощупывать траву, но не мог найти ружья. В конце концов, он снова лег отдохнуть. Боль в его подмышке становилась все острее. Казалось, рука распухала и сдувалась с каждым ударом сердца. Не было такого положения лежа, чтобы его тяжелая рука не вдавливалась в подмышечную впадину.

         С усилием раненого животного Пепе поднялся и снова двинулся к вершине хребта. Придерживая на расстоянии от тела распухшую правую руку левой, он волочился по крутому склону: несколько шагов, отдых, снова несколько шагов. Наконец он приблизился к вершине. Луна выделила на фоне неба неровный, острый ее край. 

         Сознание Пепе закружилось вверх по спирали и унеслось вдаль. Тяжело и резко он упал на землю и лежал без движения. Его язык пытался произнести слова, но только неясное шипение зашевелилось между его губами.

         Когда наступил рассвет, Пепе заставил себя встать. Его глаза снова выглядели здравыми. Он протянул свою огромную раздувшуюся руку перед собой и посмотрел на воспаленную рану. Черная линия пробежала от запястья до подмышки. Он невольно потянулся в карман, за большим черным ножом, но там его не оказалось. Поискав глазами, он подобрал с земли гладкий и острый, как лезвие, камень, распилил вздувшуюся плоть и выдавил несколько больших капель зеленого сока. Мгновенно он отбросил голову назад и взвыл по-собачьи. Вся правая сторона его тела вздрогнула от боли, но боль прояснила ему голову.

         В сером утреннем свете он поборол последний откос, отделявший его от хребта, переполз через хребет и прилег за полосой камней. Перед ним открылся еще один каньон, в точности повторявший предыдущий: безводный и унылый. Там не было ни равнины, ни дубов, ни даже густого кустарника на дне. А на другой стороне вздымалась острая гряда, поросшая тощим кустарником, усыпанная, будто мусором, обломками гранита. Гигантские обнажения были разбросаны по склону, а гранитные зубы на вершине выделялись на фоне неба.

         Новый день посветлел. Жар солнца появился из-за хребта и обрушился на Пепе, лежавшего на земле. Его грубые черные волосы засорились мелкими ветками и кусочками паутины, глаза погрузились глубже в глазницы, черный кончик языка выглядывал между губ.

         Он привстал, притянул распухшую руку к себе и обнял ее; его тело дрожало, из его глотки доносились глухие стоны. Он запрокинул голову и посмотрел в бледное небо. Большая черная птица кружила почти вне поля зрения, чуть поодаль слева была еще одна.

         Он приподнялся и прислушался. Знакомый звук донесся до него из долины, из которой он вылез: это был заливистый лай встревоженных и взволнованных гончих собак на тропе.

         Пепе быстро наклонил голову. Он попытался произнести несколько скорых слов, но только бессвязное шипение вырвалось из его уст. Дрожащей левой рукой он очертил на груди сомнительный крест. Он долго боролся, чтобы подняться на ноги: медленно и машинально пополз на верхушку большого камня на пике хребта. Добравшись туда, медленно встал на ноги и выпрямился. Далеко внизу темнел кустарник, в котором он спал. Расставив ноги, он стоял на вершине, и его силуэт казался черным на фоне утреннего неба.

         У его ноги послышался разрывающийся звук. Кусок камня подлетел вверх, и пуля с жужжанием улетела в ущелье. Снизу эхом вернулся глухой треск. Пепе глянул вниз, но снова выпрямился.

         Его тело пошатнулось назад. Его левая рука беспомощно дернулась к его груди. Снизу снова донесся треск. Пепе качнулся вперед и опрокинулся с камня. Его тело упало, покатилось вниз, переворачиваясь, и начало небольшой обвал. А когда, наконец, он остановился, упершись в куст, обвал медленно сполз вниз и накрыл его с головой.